Надобности в моем знакомстве ему не было так как

надобности в моем знакомстве ему не было так как

Термин с внешней стороны хорошо известен, и не только лингвистам. ко мне он не чувствовал, а надобности в моем знакомстве ему не было, так как . Но прежде, чем к князю, по дороге надо было заехать к Ивиным. Они ко мне он не чувствовал, а надобности в моем знакомстве ему не было, так как у. что он занимает меня так же, как и княжна, и что особенного влеченья ко мне он не чувствовал, а надобности в моем знакомстве ему не было, так как .

Достоверно известно, что граф Хвостов нанимал, за довольно порядочное жалованье в год, на полном своем содержании и иждивении, отставного чиновника, все обязанности которого ограничивались слушанием и чтением вслух стихов графа. Говорят, что, не взирая на хорошее содержание, чиновники более года не выдерживали этой пытки и постоянно менялась, уверяя, что они на этой службе заболевают какою-то особенной болезнью, которую шутники называли стихофобией.

В Летнем Саду граф старался ловить приезжих провинциалов, восхищавшихся честью беседовать с сенатором-звездоносцем, потому эти добрые люди выслушивали и сами вслух читали его стихи. За это граф приглашал многих из них к себе в дом на обед, что было вершиной почета для наивных провинциалов, каких тогда в России еще было немало, но какие нынче, с устройством железных дорог и при сближении захолустьев со столицами, значительно убавляются.

Всех анекдотов и толков о графе Дмитрия Ивановиче не перечесть; потому, дав понятие о нем читателю, перехожу к тому, лично до меня касающимся в знакомстве моем с графом Хвостовым.

Как я в Летнем Саду ни лавировал, но попался графу Хвостову словно кур во щи, и он замучил меня своими стихами, отзываясь при этом с восторгом разумеется поддельным о моих статьях во французском листке, в Furet, и приглашая к себе в гости. Он жил тогда на Сергиевской улице, в своем длинном, желтом, неуклюжем двухэтажном доме, который давным-давно не существует и заменён какими-то изящными чертогами, как известно, наполняющими эту аристократическую улицу.

Я у графа не был и, признаюсь, имел школьничество дать ему свой фальшивый адрес, где-то у Бертова моста, в малой Коломне, тогда как я проживал тогда в Басковом переулке, в мезонине деревянного дома против артиллерийских казарм, который тогда принадлежал Киверному фабриканту отставному унтер-офицеру Глотову, а нынче стоит все в том же виде, только не ведаю уже кому принадлежит он. Однако этот фальшивый адрес не спас меня; в одно утро, в воскресенье после обедни, пред Глотовcким зеленого табачного цвета домиком с мезонином остановилась голубая карета четверкой с форейтором.

Два ливрейных лакея в синих сюртуках, с малиновыми воротниками и серебряными галунами на треугольных шляпах соскочили с запяток. Один стал у дверей, другой вошел на двор и направился по лестнице в мой мезонин.

Он подал мне визитную карточку графа со словами написанными красными чернилами: Не откажите, молодой писатель, потешьте старика, поезжайте с ним к нему на дом теперь. Отнекиваться было уже совершенно неприлично; я надел фрак, взял шляпу, набросил шинель, и поехал в графской карете вместе с его сиятельством.

Он дорогой ни полслова не говорил мне о мистификации с адресом и только стращал тем, что заарестует на обеде. Однако я от этой чести отклонился, доказав ему невозможность принять его лестное приглашение, так как я "обязан" по воскресеньям бывать у Дмитрия Гавриловича Бибикова, моего тогдашнего начальника по департаменту внешней торговли.

надобности в моем знакомстве ему не было так как

Дома граф угостил меня отменно хорошим шоколадом с бисквитами, после чего не мог утерпеть, чтобы не прочесть мне некоторых из своих стихов, только что тогда там произведенных. Пред тем как нам распрощаться, добрый старичок взял с меня слово, что я буду у него скоро и, при этом, он снабдил меня печатной тетрадью в большую четвертку с новыми своими стихотворениями.

На заглавном листе этого in quartо, очень красиво и даже роскошно напечатанного, старик-стихокропатель написал при мне же несколько стихов с посвящением мне - юному критику газеты французской Furet от удивляющегося его таланту и верности суждения старика-поэта, до гроба поклонника муз и граций. Таково было содержание этих шести стихов, в которых вместе с именами: Аполлона и почти всех жителей Парнаса красовались имена и фамилии, как его сиятельства, так вашего покорнейшего слуги.

При выходе на улицу, со стихотворением завернутым в трубку, я вспомнил, что в этот вечер предстоял мне, после обеда у моего директора департамента, маленький балик на Васильевском острове, у моих добрых и многоуважаемых тогдашних знакомых Батуцких. Вследствие этого воспоминания о балике, я распорядился приобрести себе палевые перчатки самые свежие.

Фурнировался я всеми туалетными вещами в отменно хорошем тогдашнем магазинчике Дюливье, в доме Рогова на Невском проспекте, хозяин да хозяйка которого отличались замечательной образованностью, обширной начитанностью и коммерческой любезностью самого лучшего тона. Естественно, что маленький магазин г. Взяв перчатки, я оставил в магазине сверток с печатными стихами и рукописным посвящением, сказав, что ежели завтра я не зайду мимоходом за этой тетрадью, то хозяева вправе делать с ней все, что им заблагорассудится.

Прошло пять дней после этого, как я получил от графа Дмитрия Ивановича письмецо с приглашением меня завтра вечером на чашку чая.

Забыв о существовании тетради со стихотворениями и посвящением, я отправился на Сергиевскую, где был принят с распростертыми объятиями и угощен несколькими стаканами хорошего чая со сливками и с отличными, по-видимому, домашними печеньями. Мы сидели в гостиной голубой с серебряными звёздочками и освещённой многими канделябрам с восковыми свечами, так как тогда о каллетовских стеариновых свечах только начинали слегка поговаривать и употребляли их для пробы.

Граф, как водится, читал свои стихи и заставлял читать их своего чиновника-наемника. Графиня Хвостова, урожденная княжна Горчакова, тетка нынешнего нашего государственного канцлера, в напудренных буклях старушка, окруженная тремя или четырьмя старообразными и весьма невзрачными компаньонками, одетыми однако очень модно и вычурно, да еще пятью или шестью болонками и мопсами, с ошейниками и побрякушками, присутствовала тут же, делая вид что слушает стихи своего мужа, лаская собак, или играя в дурачки с какой-нибудь из своих дам.

Графиня Хвостова славилась своим французским языком, который она умела удивительно уродовать. Опасаясь расхохотаться когда ее сиятельство пустится говорить по-французски, я прикинулся не знающим этого языка и просил чтобы со мной говорено было по-русски. Графиня однако, зная что я пишу статейки во французской газете, выразила по этому случаю свое удивление и сказала по поводу этого обстоятельства одной из своих невзрачных компаньонок что-то на своем французском диалекте невыяснимо абсурдное, заставившее меня прикусить язык, чтобы не фыркнуть.

Граф стал говорить мне очень любезно о тех стихах, какие он мне подарил с посвящением. Платя дань учтивости и вежливости, я отвечал что тетрадь эта занимает первое место в моей библиотечке, а посвящение начертанное его рукой приводит в восхищение мою мать, показывающую всем и каждому этот лестный документ.

Но однако, я жестоко был наказан за мою бесстыдную ложь, потому что старик граф Дмитрий Иванович, хотя был, конечно, самодур со своим несчастным стихоплетством, но все-таки был светский и порядочный человек Екатерининского типа, который с любезной усмешкой сказал мне: Видно чудеса Калиостро возобновляются.

Вы говорите что тетрадь эта у вас на квартире, а между тем она вот у меня. И он подал мне эту злополучную тетрадь, вынув ее из ящика преддиванного стола. Я покраснел как маков цвет. Дело объяснилось тем, что графиня, купила какую то материю в магазине Дюливье, и товар этот завернули в расшитую хозяевами магазина, оставленную мной на их распоряжение тетрадь, состоявшую из одного печатного листа в 8 страниц, то есть в четвертку. Граф велел разгладить этот лист при содействии переплетчика; но не отдал мне его обратно, говоря что он отдаст мне этот экземпляр только тогда, когда я в наказание подарю его не одним, а многими моими посещениями.

В первое же воскресенье, за обедом у Дмитрия Гавриловича Бибикова, моя история со стихотворениями и посвящениями графа Хвостова была рассказана мной очень комично и сделала у Бибиковых такой фурор, что на другой же день пересказана была графу и графине Канкрин, равно как графу и графине Бенкендорф. Я же расписал эту историю, сomme un fait du jour, моему редактору-издателю Сharles de St. Стихотворение М-r Сен-Жюльена, прочитанное во всех салонах, очень разогорчило доброго и неглупого, но страстно влюблённого в свои стихотворения графа Дмитрия Ивановича Хвостова.

Он непременно хотел как-нибудь наказать юношу за шутку над ним, шутку столь публичную и так ядовито его задевшую, хотя, правду сказать, в стихотворении М-r Сен-Жульена я был вовсе не повинен. Графиня, при всей доброте своей, гневалась на основателя этой шутки, то сть на меня, потому что monsieur St.

Владимир Бурнашев. Мое знакомство с А. Ф. Воейковым в году

В это время как нарочно приехал к графу Александр Федорович Воейков, который частенько в ту пору посещал графа, так как это было осенью пред подпиской на периодические издания, а граф брал ежегодно на свой счет по сотне экземпляров Воейковских изданий, с тем однако условием, чтобы в следующем году было непременно напечатано в журналах Воейкова хоть одно стихотворение графа Дмитрия Ивановича.

Граф, а больше всего графиня, рассказали Воейкову всю историю моего проступка и предъявила ему злосчастное стихотворение об malheureux cracheur de mechants vers comte De-la-Queue. Воейков прежде всего хотел написать против меня ругательную статью или поместить мою персону в свой Дома сумасшедших. Однако, первое он нашел не вполне достигающим цели, а второе признал чересчур почетным для меня, по крайней молодости моих лет. Затем решено было на общем комитете пригласить меня в имеющее быть у графа на днях вечернее литературное собрание, где будут читать свои прелестные для них произведения, под председательством самого хозяина-амфитриона, такие знаменитые пииты и прозаики, как Владимир Иванович Панаев, автор сладко-снотворных элегий; Лобанов, переводчик Расиновой трагедии Федра; он, Воейков, переводчик Виргилия и Делиля; Огинский, переводчик какой-то древней истории Голдсмидта; Борис Михайлович Федоров, автор романа Князь Курбский и бесчисленного множества детских и не детских стихотворений; Вильгельм Иванович Карлгоф, автор военных воспоминаний того чего не видел, сидя в штабе, стихотворец Александр Николаевич Глебов, творец сладеньких стишков; барон Егор Федорович Розен, стихотворец и прозаик; Андрей Иванович Подолинский, богатый малороссийский помещик и автор многих стишков в альманахах и пр.

И посреди-то этого сонма знаменитых писателей решено было посадить меня на скамью подсудимых; а Воейкову предоставить быть моим и обвинителем-прокурором, и судьей, и наконец, экзекутором-палачом.

надобности в моем знакомстве ему не было так как

Воейков сам назначил себе все эти роли и радовался, что он среди этого блистательного общества жестоко отмстит мне своим, как он выражался, оборваньем за все мои анонимные заметки в Северном Меркурии обо всех тех географических и исторических промахах, какими были постоянно наполнены его Русский Инвалид, Славянин, и Литературные Прибавления к Русскому Инвалиду.

Само собой разумеется, что я ничего не знал и не ведал о готовившемся против меня комплоте и, ничего не подозревая, явился на литературный вечер, который, как я надеялся, должен был доставить собой новую пищу моей сатирической наблюдательности и дать мне возможность порассказать об этом литературно-карикатурном собрании за обедом у Дмитрия Гавриловича Бибикова, в первое же воскресенье. Когда я вошел в ярко освещённую залу графа Хвостова, устроенную на этот раз для литературных чтений, за длинным столом, покрытым малиновым сукном с золотыми галунами и кистями и обставленным креслами, обитыми малиновым же бархатом с золоченными гвоздиками, в зале было уже несколько лиц, которым граф представил меня в качестве юноши пишущего во французском журнале отчеты о современной русской литературе, а в Северной Пчеле статьи о замечательных и талантливых русских самородках в деле промышленности.

  • Владимир Бурнашев. Мое знакомство с А. Ф. Воейковым в 1830 году

Жаль только, что стихов не пишет и стихов не любит, восклицал граф Дмитрий Иванович. В числе почетных гостей был и князь Шаринский-Шихматов, который имел, как известно, главное участие в редакции и составлении цензурного устава года, прозванного Гасильником Просвещения, а также Драконовым Кодексом.

Толстой Л. Н. -- Детство, Отрочество, Юность страница 41

В году князь Шаринский-Шихматов был, кажется директором департамента народного просвещения. Он был, как помню, в форменном синем фраке со звездой и сидел на диване, имея около себя пиитов Лобанова и Владимира Ивановича Панаeва. На сделанную обо мне рекомендацию, князь Ширинский сказал на всю залу: Трудно поверить в литературные качества молодого человека, который не пишет стихов.

Она продолжала плакать, не глядя на. Сначала мне было жалко ее, потом я подумал: Я повернулся на стуле, чтоб хоть напомнить ей о моем присутствии.

Она стала искать платок подле себя на диване и вдруг заплакала еще сильнее. Я так любила вашу мать, мы так дружны Она нашла платок, закрылась им и продолжала плакать. Опять повторилось мое неловкое положение и продолжалось довольно долго.

Мне было и досадно и еще больше жалко.

สอนศาสตร์ : ม.ปลาย : ภาษาอังกฤษ : Noun Clause & Subjunctive Mood

Слезы ее казались искренни, и мне все думалось, что она не столько плакала об моей матери, сколько о том, что ей самой было не хорошо теперь, и когда-то, в те времена, было гораздо. Не знаю, чем бы это кончилось, ежели бы не вошел молодой Ивин и не сказал, что старик Ивин ее спрашивает. Она встала и хотела уже идти, когда сам Ивин вошел в комнату. Это был маленький, крепкий, седой господин с густыми черными бровями, с совершенно седой, коротко обстриженной головой и чрезвычайно строгим и твердым выражением рта.

Я встал и поклонился ему, но Ивин, у которого было три звезды на беленом фраке, не только не ответил на мой поклон, но почти не взглянул на меня, так что я вдруг почувствовал, что я не человек, а какая-то не стоящая внимания вещь - кресло или окошко, или ежели человек, то такой, который нисколько не отличается от кресла или окошка.

Толстой Л. Н. -- Детство, Отрочество, Юность

Я поклонился еще раз и ей и ее мужу, и опять на старого Ивина мой поклон подействовал так же, как ежели бы открыли или закрыли окошко. Студент Ивин проводил меня, однако, до двери и дорогой рассказал, что он переходит в Петербургский университет, потому что отец его получил там место он назвал мне какое-то очень важное место. Я встал, поклонился и снова получил способность говорить; но зато с приходом матери с Сонечкой произошла странная перемена. Вся ее веселость и родственность вдруг исчезли, даже улыбка сделалась другая, и она вдруг, исключая высокого роста, стала той приехавшей из-за границы барышней, которую я воображал найти в.

Казалось, такая перемена не имела никакой причины, потому что мать её улыбалась так же приятно и во всех движениях выражала такую же кротость, как и в старину. Валахина села на большие кресла и указала мне место подле. Дочери она сказала что-то по-английски, и Сонечка тотчас же вышла, что меня еще более облегчило. Валахина расспрашивала про родных, про брата, про отца, потом рассказала мне про свое горе — потерю мужа, и уже, наконец, чувствуя, что со мною говорить больше нечего, смотрела на меня молча, как будто говоря: Сонечка вернулась в комнату с работой и села в другом углу гостиной так, что я чувствовал на себе ее взгляды.

Во время рассказа Валахиной о потере мужа я еще раз вспомнил о том, что я влюблен, и подумал еще, что, вероятно, и мать уже догадалась об этом, и на меня снова нашел припадок застенчивости, такой сильной, что я чувствовал себя не в состоянии пошевелиться ни одним членом естественно. Я знал, что для того, чтобы встать и уйти, я должен буду думать о том, куда поставить ногу, что сделать с головой, что с рукой; одним словом, я чувствовал почти то же самое, что и вчера, когда выпил полбутылки шампанского.

надобности в моем знакомстве ему не было так как

Я предчувствовал, что со всем этим я не управлюсь, и поэтому не мог встать, и действительно не мог встать, Валахина, верно, удивлялась, глядя на мое красное, как сукно, лицо и совершенную неподвижность; но я решил, что лучше сидеть в этом глупом положении, чем рисковать как-нибудь нелепо встать и выйти. Так я и сидел довольно долго, ожидая, что какой-нибудь непредвиденный случай выведет меня из этого положения.

Случай этот представился в лице невидного молодого человека, который, с приемами домашнего, вошел в комнату и учтиво поклонился. Когда я потом рассказывал отцу о моем замечании, что Валахина с дочерью не в хороших отношениях, он сказал: Я не могу понять, отчего она так переменилась.

Ты не видел там, у ней, ее секретаря какого-то? И что за манера русской барыне иметь секретаря? Они жили в бельэтаже большого дома на Арбате. Лестница была чрезвычайно парадна и опрятна, но не роскошна. Везде лежали полосушки, прикрепленные чисто-начисто вычищенными медными прутами, но ни цветов, ни зеркал не.

Зала, через светло налощенный пол которой я прошел в гостиную, была также строго, холодно и опрятно убрана, все блестело и казалось прочным, хотя и не совсем новым, но ни картин, ни гардин, никаких украшений нигде не было заметно.

Несколько княжон были в гостиной. Они сидели так аккуратно и праздно, что сейчас было заметно: С четверть часа эта княжна занимала меня разговором весьма свободно и так ловко, что разговор ни на секунду не умолкал.

надобности в моем знакомстве ему не было так как